В плену собственных иллюзий

В плену собственных иллюзий

Мухтар Аблязов, беглый казахстанский олигарх и бывший министр, шесть лет назад обратился к президенту Кыргызстана Садыру Жапарову с просьбой разрешить ему организовать революцию в соседнем государстве из Бишкека. Это звучит как сюжет для театра абсурда. На практике же — вполне привычная схема для «оппозиционера по иностранному паспорту».

Прозекторская: смотрим внутрь Аблязова

Чтобы рассуждать о политическом трупе, сначала нужно понять причину его политической смерти. Кратко обозначим факты. Начнем с цифр, которые не любят вспоминать в парижских салонах, — с уголовных дел. Казахстанский суд заочно назначил Аблязову 20 лет лишения свободы за хищение примерно 7,5 миллиарда долларов из БТА Банка — это украденные депозиты 226 тысяч граждан, зарплаты более миллиона казахстанцев и пенсионные накопления девяти фондов. Отдельным приговором ему назначили пожизненный срок за организацию убийства партнера Ержана Татишева; исполнитель, по данным Генпрокуратуры, заявил, что Аблязов убедил его за 4 миллиона долларов инсценировать убийство как несчастный случай на охоте. Лондонский суд признал его мошенником и приговорил к 22 месяцам за неуважение; американский суд установил факт кражи и отмывания денег; Франция, которая в 2020 году все же предоставила ему убежище, через два года лишила его этого статуса из-за мошеннических схем.

С таким послужным списком рассчитывать на роль «лидера нации» можно лишь в том случае, если рынок политических услуг настолько обеднел и деградировал, что на нем не осталось никого, кроме старых комбинаторов. Аблязов — не оппозиция. Это обычный жулик: человек, который существует не потому, что предлагает стране что-то, а потому, что однажды ограбил эту страну и с тех пор кочует из одного западного внешнеполитического «проекта» в другой. Его политическая смерть наступила не в 2009 году, когда он бежал, и не в 2018 году, когда получил пожизненный срок. Она наступила тогда, когда он превратился в инструмент, который достают с полки, когда нужен «управляемый хаос», и убирают обратно, когда проект проваливается. Он несамостоятелен — и в этом главная причина его политической смерти.

Откровенный Жапаров

Суть истории не в том, что Аблязов позвонил, а в том, что Жапаров рассказал об этом публично, с прямыми цитатами и без дипломатических экивоков. «Во-первых, я не вмешиваюсь в политику соседних стран. Во-вторых, из-за вас я не буду портить отношения с Казахстаном. Лучше не приезжайте, занимайтесь своим делом». Это не просто отказ. Это публичное закрепление новой нормы: Центральная Азия больше не является площадкой для чужих революционных экспериментов, а отношения с соседями стоят дороже, чем репутация «борца с режимом», даже если этот борец обещает золотые горы.

Жапаров — без малейшей иронии — поступает здесь красиво и по-джентльменски, причем не в смысле светских манер. Джентльменство — это умение сказать «нет» в лицо, не торгуясь и не делая вид, что «мы подумаем». Он мог промолчать. Мог, как это часто бывает, «не подтверждать и не опровергать». Мог использовать этот звонок как рычаг в отношениях с Астаной. Иными словами, возможностей у него было немало…

Есть и второй слой, который делает фигуру Жапарова неудобной для тех, кто привык видеть в Центральной Азии пространство для игр. Он отказал человеку, за спиной которого маячат европейские столицы. Отказ Бишкека означает, что даже там, где революции происходили трижды и где, казалось бы, сам бог велел использовать «революционный опыт», наступило отрезвление. Революция перестала быть карьерным лифтом. Она стала тем, чего избегают.

Модель «эмигрант с деньгами», или Космополит безродный

Скажем очевидное: Аблязов — не самостоятельный игрок. Это человек, который несколько лет жил в Лондоне в статусе «политэмигранта», пользовался инфраструктурой западных неправительственных организаций, выступал на площадках, где принято говорить о «правах человека» и «демократии», и получал ровно ту поддержку, которая позволяла ему держаться на плаву. Когда он звонит Жапарову и просит дать добро на организацию революции из Бишкека, он действует не как казахстанский политик, а как менеджер проекта, у которого закончились ресурсы, но остались обязательства перед теми, кто этот проект финансировал. Европейские правительства, которые «активно прививали и спонсировали» таких, как Аблязов, столкнулись с простой проблемой: у их клиента нет ни электоральной базы, ни репутации, ни легитимности в глазах собственного народа. У него есть только банковский счет для донатов и готовность говорить то, что от него хотят услышать.

Но здесь стоит отойти в сторону и поразмышлять не об Аблязове лично, а о самой модели, которая сделала его звонок возможным. Эта модель стара как мир: человек с деньгами, оторванный от страны, пытается влиять на нее из-за границы. Аблязов уехал в 2009 году. Прошло семнадцать лет — целая политическая эпоха. Выросло поколение, которое не застало его министром, не помнит его реформ (и слава богу), не связывает с ним надежд. Для них он — имя из криминальной хроники. Политик, оторванный от страны, теряет не просто электорат — он теряет чувство реальности. Он видит страну через призму тех, кто окружает его за рубежом: аналитиков, которым платят за определенные выводы, журналистов, которым нужна сенсация, политиков, которым нужно «показать обеспокоенность». Он живет в зеркальной комнате, где собственные представления отражаются от чужих ожиданий и возвращаются подтверждением собственной правоты.

Это универсальная патология политической эмиграции. Человек, который двадцать лет не был дома, но сохранил деньги, начинает верить, что его страна — шахматная доска, а он — игрок, видящий партию сверху. Он забывает: страна — это не доска. Это люди, которые ходят на работу, платят ипотеку, воспитывают детей и не хотят, чтобы их жизнь превращали в эксперимент. И когда такой человек звонит соседнему президенту с просьбой «дать площадку», он искренне не понимает отказа. Для него это не знак того, что его время прошло, а недоразумение, которое нужно преодолеть.

Вторая часть размышления: эмигрант с деньгами почти всегда путает право говорить от имени страны и возможность говорить о стране. Первое требует мандата. Второе — только микрофона. Микрофон у Аблязова есть: интервью, статьи, обращения к Макрону и Жапарову. Мандата нет и никогда не было — ни в 1998 году, когда он ушел из правительства, ни в 2009 году, когда бежал, ни в 2020 году, когда просил убежища. Он не выигрывал выборы, не возглавлял победившую партию, не выводил на улицы миллионы. Он был министром при действующем президенте, а затем стал его противником — но это две разные биографии, и вторая не вытекает из первой автоматически.

Отсюда — наивность (если не сказать глупость) звонка Жапарову. Человек, потерявший связь с реальностью, но сохранивший деньги, начинает фантазировать. Он представляет Центральную Азию пространством, где можно договориться с одним президентом о том, чтобы «поджечь» другого. Это фантазия не политика, а рантье: «у меня есть ресурс, у тебя есть площадка, давай сделаем бизнес». Однако политика — это не всегда только бизнес. И Жапаров, сам пришедший к власти через уличные протесты и знающий цену революционной романтике изнутри, понимает это лучше любого парижского сидельца.

Отметим, что модель «эмигрант с деньгами ищет площадку для революции» перестала работать не только в Казахстане. Она перестала работать везде, где соседние столицы научились считать риски. Бишкек, прошедший через две революции в 2005 и 2010 годах и через третью в 2020-м, отказал человеку, предлагающему сделать его плацдармом. Это результат опыта: каждая революция стоила экономике, инвестициям, репутации и, что важнее, вере людей в то, что завтра будет лучше. Когда Аблязов звонит Жапарову, он обращается к стране, которая уже прошла через то, что он предлагает, знает цену и понимает, что в случае очередной революции дебет с кредитом будет сведен не в ее пользу.

В качестве резюме

Политический труп Аблязова не нуждается во вскрытии — он вскрыт давно, и все патологии задокументированы судами трех стран. Осмысления требует другое: почему этот труп так долго пытались выдать за живого? Ответ, вероятно, в том, что мертвые фигуры удобны. Они не задают вопросов, не имеют собственной повестки, согласны на любую роль, потому что альтернатива — забвение. Жапаров, отказав Аблязову, отказал не человеку.

Он отказал самой идее, что Центральная Азия может быть чьей-то площадкой. Это не героизм. Это здравый смысл, который в определенных кругах до сих пор считают чем-то из ряда вон выходящим. И если после этого звонка кто-то еще думает, что расстояние и деньги дают право на фантазии о стране, с которой, по сути, его мало что связывает, — что ж, история ждет следующего желающего. Только площадок становится все меньше. Как и идиотов.