Своя колода ближе

Своя колода ближе

В «старом Казахстане» идея тюркско-славянского единства, как одной из опор евразийства, пользовалась большой популярностью. Ее активно продвигали и обсуждали на самых разных уровнях и площадках. Однако в «новом Казахстане» интерес к ней заметно снизился. Причин этому несколько — и внешних, и связанных с изменением политического курса страны. Именно их мы и решили обсудить с экспертами.

Так чем объясняется спад интереса к тюркско-славянскому синтезу? Есть ли смысл возвращать эту идею? И насколько она вообще сегодня актуальна для Казахстана?

Максим Крамаренко, руководитель Института евразийской политики: «На смену «тюркско-славянскому» приходит «тюркское»

— Да, это действительно так: интерес к этой идее снизился. Но важно понимать, что она не исчезла и не была отвергнута — просто перестала быть востребованной в прежнем виде.

В «старом Казахстане» евразийство выполняло роль универсального инструмента. Оно решало сразу три задачи: поддерживало межнациональное согласие в республике, выстраивало особые отношения с Москвой, которая в тот период была главным «охранителем» независимости страны, и одновременно позволяло Астане говорить с Западом от имени «моста между цивилизациями».

В 1990-е и 2000-е годы эта тема выполняла вполне конкретную функцию: она подкрепляла проект евразийской интеграции исторической легендой — Степь и Русь как два начала одной общей судьбы, кочевой и оседлый миры, дополнившие друг друга. Первый президент последовательно продвигал эту рамку — через Ассамблею народа Казахстана, через интерес к идеям Льва Гумилева, через десятки конференций и книг. По сути, это было историческое обоснование «практического евразийства».

Стоит отметить, что поддержка ЕАЭС в те годы держалась на уровне 76–86%.

— Почему это изменилось?

— Можно выделить, наверное, три основные причины, объясняющие это. Но ни одна из них не сводится к простому тезису о том, что «Казахстан отвернулся от России».

Первая — ушел автор. Евразийство было личным проектом Нурсултана Назарбаева, его фирменным знаком во внешнем позиционировании страны. С 2019 года у этого нарратива нет хозяина. Касым-Жомарт Токаев говорит на языке национального интереса, а не цивилизационного синтеза. Это объясняет, почему сдвиг произошел именно тогда. При ином транзите власти риторика вполне могла бы сохраняться еще десятилетиями.

Вторая — Украина. 2014 год, а затем 2022-й радикально изменили оптику, на которую смогли оказать сильное воздействие внешние антироссийские силы, с одной стороны формирующие из Киева таран против Москвы, а с другой — безосновательно возлагающие ответственность за украинский кризис на Россию.

Санкции против Москвы и угроза вторичных санкций самой Астане сделали «романтическое» евразийство со славяно-тюркским окрасом просто неудобным. Отношения с Россией сохранились, но стали сугубо прагматичными. И это уже не вопрос желания элиты. Эта причина действует независимо от того, кто находится в Акорде, и ее влияние необратимо в том смысле, что волевым решением риторику назад не вернуть, пока не изменится сама конфигурация санкционного давления.

Третья — на фоне первых двух причин окончательно возобладал принцип многовекторности: страна балансирует между центрами силы, избегая идеологической эксклюзивности. Но это уже не реакция, а осознанный выбор. Освободившееся место Казахстан решил заполнить альтернативной внешнеполитической идеологией — тюркской рамкой через Организацию тюркских государств.

— В какую сторону происходит разворот?

— Куда смещается маршрут национально-государственного строительства?! Думаю, не на Запад и не в объятия Москвы — он движется внутрь. На смену «тюркско-славянскому» приходит «тюркское». Казахстан все активнее позиционирует себя как часть тюркского мира — через, повторюсь, ОТГ, через общее наследие, через культурную близость. В основе этого, скорее всего, лежит не конфронтация, а переопределение себя.

Разница принципиальная: раньше республика говорила «мы — мост между двумя мирами», теперь говорит «мы — один из миров». Можно сказать, что в «старом Казахстане» «евразийство» и «тюркский мир» были двумя частями одной композиции; теперь вторая часть явно перевешивает первую.

При этом сам термин «евразийство» из обихода не исчез — Токаев вполне может назвать Золотую Орду и евразийское наследие частью культурного кода казахов. Но это уже не славяно-тюркский синтез в прежнем виде, а обращение к общестепному, преимущественно тюрко-монгольскому прошлому, встроенное в логику собственной, казахоцентричной идентичности.

Внутри страны — тот же вектор: на смену пафосу «дружбы народов» приходит спокойный язык гражданских институтов и правового статуса.

Значит ли это, что тема закрыта окончательно? Нет. Полностью исключать ее возвращение нельзя. При новом витке сближения с Москвой риторика единства теоретически может быть реанимирована, благо исторический материал никуда не делся. Но сегодня она перестала быть несущей опорой государственной идеологии Казахстана. Из фундамента она превратилась в факультативный сюжет — интересный историкам, но пока менее нужный политикам.

Жаксылык Сабитов, историк, политолог: «Во внешней политике тренд усиливается, во внутренней — ослабляется»

— Рассуждая об актуальности идеи тюрко-славянского единства как одной из составляющих евразийства, очень важно разделять внутреннюю и внешнюю повестку.

Начнем с внешней. Если посмотреть на договоры, которые за последние годы заключили между собой Казахстан и Россия, или на совместно продвигаемые исторические проекты, то можно ясно увидеть, что идея тюрко-славянского единства, точнее мирного сосуществования двух цивилизаций, продолжает играть важную роль.

Так, в одном из документов, подписанных президентами двух стран, говорится о тысячелетнем симбиозе Древней Руси и Великой Степи. Тем самым подтверждается, что идея позитивного тюрко-славянского взаимодействия уходит корнями в далекое прошлое. И, несомненно, еще долго будет присутствовать на уровне внешнеполитической риторики.

Более того, с усилением интереса к наследию Улуса Джучи Казахстан смог органично встроить в концепцию тюрко-славянского симбиоза еще один исторический пласт, связанный с тем, что русские княжества в определенный период были частью Золотой Орды.

В то же время во внутриполитической риторике наблюдаются определенные изменения. Если в 1990-е годы тема тюрко-славянского симбиоза вместе с евразийством у нас действительно была достаточно популярна, то в связи с демографическими процессами и трансформацией структуры населения она постепенно утрачивает свои позиции. Проще говоря, по мере сокращения доли славянских этносов потребность в ней становится меньше.

Но речь не идет о каком-то кардинальном сдвиге. Эта тема все равно остается важной. К ней периодически обращаются, подчеркивая, что Казахстан создал успешную модель межэтнической и межрелигиозной толерантности и мирного сосуществования представителей разных этносов и религий.

Из этого следует вывод, что во внешней политике тюркско-славянский тренд усиливается в рамках казахстанско-российского взаимодействия. А во внутренней риторике, наоборот, ослабляется в силу демографических изменений.