Плуг и стремя

**Плуг и стремя**

На всем гигантском пространстве, которое когда-либо находилось под властью Российской империи, Казахстан и Средняя Азия занимают особое место. Украинские и белорусские земли, Прибалтика, Финляндия и Закавказье на разных этапах истории были отвоеваны у сильных внешних соперников, а огромная Сибирь — от Урала до Тихого океана — стала российской в ходе колонизационного движения. Иначе сложилось с казахскими степями и оазисами Туркестана: туда Российская империя пришла с цивилизаторской миссией. О том, как в XIX веке эти обширные территории вошли в состав Российской империи и к чему это привело, рассказывает новая книга историка и международника Тимофея Бордачева «Плуг и стремя. Как Восток стал частью политической культуры России».

По мере того как менялось положение дел в казахской степи и Средней Азии, менялась и сама Россия. Уже с первой четверти XIX века в Российской империи все сильнее укреплялось убеждение, что политика на ближайшем Востоке должна стать более решительной. Этому способствовал новый взгляд на восточных соседей, складывавшийся в России.

Теперь «на смену мифа о неисчислимых богатствах Индии, путь к которым лежал через Центральную Азию, постепенно приходило понимание политической, экономической и нравственной отсталости Бухарского эмирата, Хивинского и Кокандского ханств. Развитие восточной торговли России стало теперь связываться с возможностью изменения (модернизации) политического и экономического устройства данных государств» [Центральная Азия в составе Российской империи / отв. ред.: С.Н. Абашин, Д.Ю. Арапов, Н.Е. Бекмаханова.

Таким образом, важнейшим толчком к решительному продвижению в оазисы Средней Азии стало внутреннее российское стремление к реформам и возникновение идеи цивилизаторской миссии России. При этом можно было не сомневаться, что на практике воплощение этих идей будет мало похоже на европейский колониализм, лишь прикрывавшийся заявлениями о несении цивилизации народам Азии и Африки.

Формально политические обоснования были сравнительно одинаковыми, однако на практике они различались, поскольку ни в одной европейской империи не ставили задачу превращения жителей колоний в равноправных собственных граждан — для России это было естественным и присутствовало с самого начала.

К началу 1830-х годов контроль над казахскими ханствами был уже практически полностью установлен — многолетняя стратегия постепенной интеграции и изучения таких сложных соседей приносила результаты. Самым решительным шагом стало принятие в 1822 году Степного уложения, окончательно ликвидировавшего основу внутренней автономии в лице власти султанов [Бекмаханов Е.Б. Казахстан в 20-40‑е годы XIX века: учебник.

Россия, как всегда, медленно, но верно поглощала даже самые сопротивляющиеся общественные организмы.

Что касается отношений с ханствами Средней Азии, то в «российском обществе постепенно стала таять вера в успешное развитие торговли с центральноазиатскими государствами, осуществление которой невозможно было без обеспечения защиты караванных путей от нападения кочевников» [Центральная Азия в составе Российской империи / отв. ред.: С.Н. Абашин, Д.Ю. Арапов, Н.Е. Бекмаханова.

В начале 1840-х годов постепенно набирает обороты маховик сравнительно активной военной политики на среднеазиатском направлении: в 1853 году на месте кокандской крепости Ак-Мечеть учреждается форт Перовский, а на следующий год в предгорьях Алатау основано укрепление Верное (нынешняя Алма-Ата).

Полное «замирение» казахской степи подтолкнуло российские власти к следующему шагу: сдвинуть границу к югу и создать вместо прежних Иртышской и Оренбургской линий новую цепь укреплений уже на непосредственных северо-восточных рубежах ханств Средней Азии. Решение о военном присоединении Туркестана к России стало лишь вопросом времени.

В полном соответствии с российской традицией предпочитать мирные решения военным походам миссия Николая Павловича Игнатьева (1858 год) — последнее посольство России в узбекские ханства — получила полномочия согласовать с Хивой исключительно выгодные для нее условия долгого мира:

«Россия предавала забвению прежние конфликты, отказывалась от возмещения убытков, понесенных в прошлом ее купцами, предоставляла купцам из Хивы права и привилегии, какими пользовались торговцы из других стран Азии, допускала в Оренбург хивинского торгового агента, шла на выплату 2,5 процента пошлин с провозимых по Амударье транзитом грузов и 5 процентов с товаров, выгруженных с торговых судов в ханстве» [Гуломов Х. Дипломатические отношения стран Средней Азии с Россией в ХVIII — первой половине ХІХ века.

Таким образом, даже накануне самых решительных шагов в отношении туркестанских соседей российское правительство продолжало действовать в рамках традиционной внешнеполитической культуры, предпочитая договориться по-хорошему. Другое дело, что для партнеров по переговорам такой подход оставлял много неопределенности, и они никогда не знали, насколько на самом деле последней является предпринимаемая попытка.

Провал этой миссии, ставшей последней попыткой договориться со стороны России, привел к тому, что «у многих политических и военных деятелей царизма сформировалась точка зрения: пора переходить от дипломатии к прямому военному нажиму на ханства. Поэтому отнюдь не удивительно, что в середине 60-х годов XIX в., когда началось решительное наступление царских войск в глубь Средней Азии, во главе Азиатского департамента Министерства иностранных дел находился бывший руководитель миссии в Среднюю Азию Н.Игнатьев» [Гуломов Х. Дипломатические отношения стран Средней Азии с Россией в ХVIII — первой половине ХІХ века.

По сути, к тому времени Россия уже давно могла бы решить среднеазиатскую проблему силой. И единственным по-настоящему сдерживающим фактором было наше извечное стремление обходиться без радикальных решений.

В Хиве, Коканде и Бухаре этого понять не могли — и оказались в ловушке, в которую попадали и продолжали попадать многие противники России даже более серьезного масштаба.

Свою роль сыграл и личностный фактор. К тому времени «военное министерство, российский генералитет и местные сибирские и оренбургские власти имели свой взгляд на политику России в Центральной Азии. После того как генерал-губернатор Восточной Сибири Николай Николаевич Муравьев в 1858 году присоединил к России Приамурье, его западносибирских и оренбургских коллег овладела жажда завоеваний и славы.

Известно, что, узнав о присвоении Муравьеву титула графа Амурского, генерал-губернатор Западной Сибири Густав Христианович Гасфорд стал мечтать об украшении своего рода титулом графа Заилийского. В стремлении прославиться генералы фактически перестали реагировать на распоряжения центральных властей, пускаясь в военные авантюры на свой страх и риск и рассчитывая на то, что победителей не судят [Центральная Азия в составе Российской империи / отв. ред.: С.Н. Абашин, Д.Ю. Арапов, Н.Е. Бекмаханова.

Большинство старших офицеров русской армии, действовавших на среднеазиатском направлении, были участниками Крымской войны, имели большой боевой опыт и не менее сильное стремление морально компенсировать неудачу в противостоянии с европейскими противниками. Иными словами, они стремились проявить себя там, где это было возможно.

Подводя итог тому, как Россия вела себя на протяжении более чем 200-летнего «стояния» на рубежах Средней Азии, можно сказать, что наша стратегия полностью отражала все базовые привычки, присущие русской внешнеполитической культуре.

Во-первых, решительно никуда не спешили и вплоть до самого последнего момента предпочитали «худой мир доброй ссоре» даже в отношениях с наиболее несговорчивыми и склонными к лукавству соседями вроде Хивы или Коканда.

Во-вторых, решительно не хотели воевать тогда, когда столкновения можно было теоретически избежать. Россия на протяжении более чем столетия, как кошка с мышкой, играла с беспокойными соседями в Казахстане, совершенно не обращая внимания на то, что их поведение вообще не укладывалось в европейские представления о том, как должны вести себя подданные в отношениях со своим сюзереном.

В-третьих, Россия прагматично смотрела на соседей в регионе как на часть гораздо более широкой геополитической диспозиции, куда входили отношения с Китаем или Персией. «Буферное» положение казахов и среднеазиатских ханств империю совершенно не смущало, а, напротив, давало определенную свободу маневра, не возлагая при этом чрезмерных обязательств. А то, что новые подданные и соседи обманывали Россию на каждом шагу, большого значения не имело, ведь стратегическая канва отношений с ними была в целом вполне ясна.

Не случайно историки отмечают, что министерство иностранных дел России в течение многих десятков лет было убеждено в полезности отсутствия твердой границы в этом районе.

Во всеподданнейшем докладе управляющего МИД графа К. В. Нессельроде от 14 января 1850 года, например, указывалось, что интересы России состоят в том, чтобы «отложить проведение пограничной линии на возможно более долгий срок», (…) а установление твердых границ в то время сковало бы дипломатическую деятельность царского правительства в этом направлении» [Басин В.Я. Россия и казахские ханства в XVI-XVIII вв. (Казахстан в системе внешней политики Российской империи).

Такая линия выглядит одновременно прагматичной и отличающейся от нашего постоянного стремления обеспечивать сохранность внутренних политических и экономических центров посредством внешней экспансии.

И наконец, практические действия русской администрации в отношении казахов полностью отражали связь между внутренним развитием России и тем, как она вела себя на недавно присоединенных и еще толком не освоенных окраинах.

Политика была исключительно гибкой, и «присоединенные регионы имели разный административно-правовой статус. (…) не просто механически включались в российскую политико-административную систему. Некоторые административные территории совпадали с этническим размещением. Этот принцип сохранился и был закреплен реформами XVI–ХІХ веков для казахов, кыргызов, каракалпаков, туркмен и других.

В практику общественно-политической жизни кочевых народов Востока вводилось выборное начало, что закреплялось в общероссийском законодательстве и судопроизводстве. Часть местной аристократии, родоплеменной знати была приравнена к служилому сословию согласно «Табели о рангах» 1722 года, получила за службу дворянское звание, классные чины, жалованье, награды — медали и ордена, земельные владения» [Центральная Азия в составе Российской империи / отв. ред.: С.Н. Абашин, Д.Ю. Арапов, Н.Е. Бекмаханова.

Медленная и «тягучая» русская внешняя политика, бесконечное «отрубание хвоста по частям» — это ментальные отпечатки изначальной необходимости экономить крайне ограниченные силы. Тем более на Востоке, где после падения Золотой Орды в конце XV — начале XVI века и последовавшего в середине XVI века завоевания Казани, последнего ордынского по своей основе государства, способного угрожать центральным землям России, сопоставимых по военным возможностям противников у нас не было.

По сути, вся стратегия России в отношении Казахстана и Средней Азии до начала XIX века была стратегией медленного «приручения» новых соседей, а выбор темпа этого процесса определялся не угрозами с их стороны, а ресурсами самой империи и местом края в очередности стоявших перед ней задач. При этом в основе этой стратегии не было долгосрочной установки на то, что интересующие нас земли рано или поздно должны стать частью Российского государства.

Русская внешняя политика вообще редко предполагает постановку долгосрочных целей. А в данном случае важным обстоятельством было еще и отсутствие сколько-нибудь серьезных причин спешить с распространением на Казахстан и Среднюю Азию своего правления.

Однако к середине XIX века прежняя политика в отношении узбекских ханств Средней Азии себя исчерпала, а новую создать было невозможно по объективным обстоятельствам отсутствия на то необходимого по нашим понятиям времени. Решение приступить к прямому завоеванию стало для России не самым простым — оно противоречило ее привычкам и внешнеполитическому стилю, но в сложившихся к середине столетия условиях выглядело единственно возможным.

И это завоевание состоялось — Россия начала новый эксперимент, результаты которого с нами и по сей день. Время дипломатии закончилось, началось время империи.