Сербский феномен. Параллели уместны

Сербский феномен. Параллели уместны

25 октября Сербская прогрессивная партия Александра Вучича, управлявшая страной 14 лет, уступила на парламентских выборах «Студенческому списку» — движению, возникшему из протестов после обрушения козырька вокзала в Нови-Саде. За победителями не стоят ни олигархи, ни перебежчики из элиты, ни Запад, а внутри самого движения сосуществуют либералы и националисты, которых объединяет требование качественного управления. Эти выборы стали одним из первых примеров, когда улица не разрушила старую институциональную конструкцию, а мирно заполнила ее собой. Теперь же ей предстоит доказать, что сила протеста способна стать силой управления.

Признавая поражение вечером 25 октября, Александр Вучич сказал важную фразу: кроме «Студенческого списка» и его собственной коалиции, в парламент больше никто не прошел — если не считать партий национальных меньшинств. По предварительным данным избиркома, «Студенческий список» получил 52,5% голосов, а список Вучича — 39,3%. Социалистическая партия Ивицы Дачича, созданная еще Слободаном Милошевичем, набрала 2,2% и не преодолела 3-процентный барьер. Остальные списки, включая коалицию старой оппозиции «Европейская Сербия», не дотянули даже до 1%.

Поэтому главное в Сербии — не победа проевропейской демократической оппозиции над формирующейся неевропейской автократией. Суть в другом: это победа горизонтали над вертикалью — сетевого движения, выдвинувшего на выборы политических ноунеймов, над ветераном Вучичем, который в политике с 1990-х и руководил страной с середины 2010-х, а также над старыми оппозиционными партиями.

Это больше похоже не на победу одних политиков над другими, а на победу народа над политиками вообще. Белград в ночь на 26 октября праздновал так, будто Сербия забила победный гол на чемпионате мира: это был объединяющий народный праздник, а не раскалывающий политический. Показательна и судьба провластного палаточного лагеря в центре города. Еще вечером в день голосования туда свозили группы мужчин в черных худи и новые палатки. Но после признания поражения Вучичем они не просто ушли из лагеря — некоторые, по словам очевидцев, начали смешиваться с толпой студентов и скандировать победные лозунги вместе с ними. Вучич уходит, контракт с ним утратил силу.

Многие из этой группы поддержки власти связаны с околофутбольной средой, из-за чего аналогия с победным голом выглядит еще убедительнее. Кстати, оставленный провластный палаточный лагерь в ночь победы частично сожгли, и, похоже, это было единственным случаем материального ущерба за два года протестов, приведших к победе улицы над кабинетами.

На образ народной победы на выборах работает и очень высокая явка — на 10–15 процентных пунктов выше обычной. К закрытию участков показатель без учета голосов диаспоры приблизился к 70%. В тот же день в соседней Болгарии на президентские выборы пришли 22,5% избирателей — втрое меньше. То есть в Сербии танцевали все, даже те, кто обычно переминается на дискотеке у стенки.

Само студенческое движение сделало все, чтобы остаться народным и не превратиться в партию, тем более лидерскую. Столь же народные «желтые жилеты» во Франции столкнулись с внутренним кризисом доверия, как только начали искать в своих рядах переговорщиков с властью. В ноябре 2018 года из восьми «посланников», выбранных онлайн-голосованием, на встречу с премьером Эдуаром Филиппом пришли двое, и один почти сразу ушел, потребовав прямой трансляции. Недоверие к власти, которое привело людей в движение, мгновенно переносилось и на собственных лидеров, стоило им закрыться дверям правительственного кабинета. Такова осыпающаяся воронка современного антиэлитизма.

Сербским студентам было принципиально важно показать, что они не борются за власть для себя. Список из 250 кандидатов они собирали больше года на пленумах, при этом самих студентов и организаторов протеста в нем нет: так они подчеркивают личную незаинтересованность во власти и стараются избежать кризиса доверия, как у «желтых жилетов». Нет там, насколько можно судить, и профессиональных политиков. Студенты передали места в списке преподавателям, которым доверяют, и людям разной степени публичности из мира свободных профессий, спорта, экономики, медицины. Список возглавил профессор медицинского факультета в Нови-Саде Илия Срданович. Кроме того, в него вошли, например, академик-химик Радомир Саичич, социолог Йово Бакич, бывший глава Нацбанка Деян Шошкич, баскетболист Деян Бодирога, актер Тихомир Станич, экоактивист Златко Коканович, десятиборец Михаил Дудаш. При этом неясно, будут ли полученные мандаты — их около 140 — распределены строго по порядку списка, или имена будут перемешаны, и есть ли у движения скамейка запасных.

Отчасти это напоминает победу партии ноунеймов «Слуга народа» в Украине в 2019 году, оттеснившей старые партии, — но там в столице уже был действующий президент, и новая партия с самого начала была «президентской». Мобилизация украинской Оранжевой революции 2004 года строилась вокруг кандидатов-политиков и классического протестного сюжета о украденных выборах. В Сербии нет ни того, ни другого.

В отличие от других случаев, когда неизвестные новички опрокидывают старую систему, в сербском случае нет явной олигархической поддержки. Строго говоря, в Сербии и нет ничего сопоставимого с украинскими или российскими олигархами: местные крупные деньги по постсоветским меркам недостаточно велики, поэтому ситуация здесь ближе к другим странам Центральной и Восточной Европы. Не видно в Белграде и знаменитого раскола элит. В Венгрии, где в апреле Виктор Орбан проиграл выборы после 16 лет у власти, оппозицию возглавил выходец из правящей «Фидес» Петер Мадьяр. В Сербии же во главе движения нет ни разочарованных функционеров правящей партии, ни представителей старой, прежде проигравшей элиты.

Не стоит за сербскими победителями и Запад в привычном смысле слова. Вучич делал ставку на Дональда Трампа — еще в сентябре с трибуны ООН сербский лидер говорил, что Сербия поддерживает действия его администрации, — а Белый дом на победу студентов сразу не отреагировал. Признавая поражение, Вучич обвинил в нем «различные европейские страны» и «американское глубинное государство, которое противостоит президенту Трампу».

Но Европа была скорее сочувствующим наблюдателем, прежде всего заинтересованным в хрупкой стабильности на Балканах. Отсутствие понятных проевропейских лидеров делало движение неудобным для европейских столиц: трудно поддержать кота в мешке — список из 250 человек, выбранный голосами неизвестно кого.

В отличие от второго украинского Майдана, в Сербии не было и четкого сюжета выбора между прозападной и, скажем, промосковской ориентацией. Сербия получила статус кандидата в ЕС еще до прихода Вучича к власти, но и при нем вступление в Евросоюз оставалось официальной целью страны: именно Вучич открыл с ЕС переговоры на эту тему. Россия же сейчас слишком токсична, чтобы на идее поворота к ней можно было выиграть выборы даже в такой стране, как Сербия. Признавая поражение, Вучич пугал сторонников тем, что «к марту или апрелю» новая власть введет санкции против России, — но один из кандидатов-победителей, Йово Бакич, заверил, что санкций не будет. И во время протестов, в отличие от многих других столиц бывшего соцлагеря, заметного присутствия антимосковских лозунгов не наблюдалось. В этом сербские протесты напоминали всплески уличного политического противостояния в Армении, где «с Москвой или против Москвы» не было центральным сюжетом, и поэтому европейские столицы и западные медиа затруднялись с выбором стороны.

Движению удалось выстроить кампанию не на дихотомиях «Европа — не Европа» или «консерватизм — прогресс», а на противопоставлении хорошего управления плохому — как на фресках Амброджо Лоренцетти в Сиене.

Требования против коррупции, за эффективное расходование средств, результативное управление экономикой, качество инфраструктуры и среды обитания (все началось 1 ноября 2024 года с обрушения бетонного козырька вокзала в Нови-Саде, когда погибли 16 человек) объединили недовольных политическим классом в целом. Это позволило преодолеть классический раскол сербской оппозиции между либеральными европейцами и консервативными националистами, одинаково недовольными Вучичем, но не способными договориться между собой.

Внутри движения эти две силы по-прежнему уживаются. На акциях с самого начала разрешались только сербские флаги и эмблемы факультетов. На митинге 28 июня 2025 года, в праздник Видовдан, со сцены звучали националистическая риторика и косовский миф. Либеральных сторонников это задело, но ни одна проевропейская партия или заметная фигура от движения не отвернулась. В 2026 году студенты приняли меморандум о Косове как части Сербии — и одновременно устраивали показательные велопробеги и забеги в Страсбург и Брюссель, а также ходили на встречи с еврокомиссарами. В этом смысле сербские победители похожи на коалиции либералов и националистов, которые выигрывали выборы и революции в посткоммунистических странах — от Польши и Балкан до России 1991 года, Грузии и Украины.

Именно это сочетание заставляло европейские правительства держать дистанцию. Европа приветствует скорее сам факт смены власти на выборах там, где ее могло и не случиться: фон дер Ляйен и Кошта поздравили победителей с рекордной явкой и пообещали поддержать реформы. Россия, напротив, не любит сменяемость власти, тем более в пользу уличных политиков. Российские структуры оказались в неприятном замешательстве и перед выбором линии поведения. К счастью, выбор Кремля ограничивает географическая удаленность Сербии.

Мало кто ожидал, что ветеран Вучич проиграет и тем более уступит без борьбы. Но он признал поражение примерно через полтора часа после закрытия участков. Во-первых, победа студентов была слишком убедительной, чтобы оспаривать ее силой или хитростью: разрыв составил больше полумиллиона голосов. Во-вторых, движение было слишком народным и пестрым — его трудно было окрасить в один цвет и противопоставить ему «народ». Наконец, европейская перспектива — несмотря на особую восточную политику Сербии — оставалась важной частью политической стратегии Вучича. Членство в ЕС сработало как предохранитель от автократии в Венгрии, где Виктор Орбан в апреле сам позвонил победителю с поздравлениями, а кандидатский статус — в Сербии.

Для Вучича имело значение и собственное политическое будущее, которое у него, безусловно, есть. В сентябре он ушел с поста президента, чтобы возглавить список и претендовать на пост премьера, а до 27 декабря 2026 года Сербию ждут президентские выборы. В оппозиции он уже бывал до 2012 года и оттуда пришел к власти. Если бы Вучич сейчас цеплялся за власть, его по инерции отбросило бы от Европы к России. Но Россия далеко, занята войной и уже поэтому крайне непривлекательна. Сербия в 1990-е воевала во всех войнах, кроме гражданской, и становиться ее причиной Вучичу явно не хочется. К тому же то, что делает движение сильным в момент выборов, станет его слабостью при формировании правительства и в управлении. Здесь у Вучича все преимущества опыта и кадрового запаса.

Вучич возглавлял систему, которую можно назвать конкурентной автократией. Действующая власть в таких системах использует весь доступный административный, медийный и даже силовой ресурс, но — из-за внешнего контроля или несогласия общества на дальнейшую автократизацию — не переходит к прямым фальсификациям и силовому уничтожению оппонентов. Пример — досрочные выборы декабря 2023 года. Наблюдатели ОБСЕ зафиксировали давление на избирателей и решающее преимущество правящей партии, злоупотребление служебным положением и госресурсами, а независимая НКО CRTA — организованную переброску избирателей в Белград. И все же, признавали те же наблюдатели, выборы давали избирателю реальный выбор между альтернативами. В такой системе политику важна репутация честного борца — до определенного момента так вел себя, например, венесуэльский лидер Уго Чавес, — и даже усиленный властный ресурс упирается в институциональные границы, пусть и максимально широко раздвинутые властью в свою пользу.

И еще раз: главное в сербском сюжете — не победа оппозиции над автократом, а победа улицы, согласившейся играть по институциональным правилам, над политической системой в целом — горизонтали над вертикалью.

За два года мы увидели все стадии этого процесса. Моральный шок после гибели людей в Нови-Саде запустил формулирование обид (grievances) и требований (demands). Недовольные преодолели порог между жалобами и действием. Затем действие оказалось необыкновенно устойчивым — оно продержалось два года. У горизонтальных протестов часто короткий период полураспада (вспомним Болотную площадь или те же «желтые жилеты»), и то, что сербскому протесту удалось придать устойчивую форму, — уже достижение.

Но затем произошло главное: устойчивое протестное действие нашло способ наполнить собой существующую институциональную рамку и использовать ее, не ломая.

Передача власти в Белграде произошла не из страха перед революцией или силовым захватом (как после марша Бенито Муссолини на Рим в 1922 году). Не под внешним давлением (как у филиппинского диктатора Маркоса после звонка из Вашингтона). Не из страха правителя за себя (как в случае бегства Виктора Януковича, а до него многих других). И вообще не перед лицом уличного насилия, когда обыватель хочет порядка любой ценой — даже ценой ухода власти, лишь бы вернулась нормальная жизнь (уход Шарля де Голля меньше чем через год после «красного мая»).

В Белграде, можно сказать, не пострадал ни один бутик. Перед нами один из первых чистых случаев мирного заполнения старой вертикальной рамки новой горизонтальной политикой. Это как если бы студенческие движения 1968 года пошли на выборы и победили. Не позже, в виде «поколения 68-го» у власти десятилетия спустя, а сразу. Как в Сербии, где студенты не поддержали одних политиков против других, а пришли сами, и овцы оказались сыты, и витрины пока что остались целы.