Чёрное солнце пустыни. В «Ильхоме» состоялась премьера спектакля о Бухаре, которую не помнят

Чёрное солнце пустыни. В «Ильхоме» прошла премьера спектакля о Бухаре, которую не помнят

Созданный Марком Вайлем «Ильхом» всегда был театром, открытым для новых имён и творческих идей. Режиссёр из России Александр Плотников, окончивший курс режиссуры Камы Гинкаса в Школе сценических искусств Константина Райкина и успевший поучиться на сценариста во ВГИКе, уже стал для «Ильхома» почти своим. Здесь он поставил две важные для нашей театральной жизни работы — «Свободный аукцион имени Сергея Параджанова» и «Двадцать дней без войны», с которой в прошлом году стартовал юбилейный 50-й сезон.

Новый спектакль Плотникова «Когда пустыня состарится, она будет вспоминать Бухару», названный по строке одного из произведений персидской поэзии, выстроен как пьеса-автофикшен. Режиссёр выходит на сцену и играет самого себя — человека, который уже в наше время пытается восстановить судьбу своей прабабушки. Из Бухары на Урал её насильно увёз его прадед, офицер Красной Армии, участвовавший в 1920 году в штурме тогда ещё столицы Бухарского эмирата.

Плотников, который одновременно выступает автором, режиссёром и актёром, не столько рассказывает о семейном прошлом, сколько помещает себя внутрь истории, где один его предок оказался на стороне победителей, а прабабушка — среди побеждённых. Из-за этого поиск становится не только историческим или документальным, но и болезненно личным. Режиссёр пытается понять не просто то, что случилось с его прабабушкой, но и то, что именно из этого прошлого досталось ему самому.

Прабабушка прожила на Урале около 20 лет, так и не заговорив по-русски — разговаривать с ней, судя по всему, было некому и незачем. Затем она исчезла в семейном прошлом, не оставив после себя ни писем, ни фотографий. Именно эта пустота и становится главным документом спектакля.

В современной новой драме и документальном театре особенно важна линия, где историческое событие показывается не через «больших людей», а через дневник, письмо, интервью, семейный рассказ, частный архив. У Плотникова ничего этого нет — «чем больше вопросов, тем громче молчание». Впрочем, в аннотации к спектаклю подчёркивается, что перед ним «не стоит задача пересказать семейную трагедию — скорее проследить, как причудливо и неизбежно в нашем общем прошлом оказываются связаны между собой проигравшие и победители, личная память и большая история».

По поводу «большой истории» сразу становится понятен вектор всех этих поисков. На экране, установленном на заднике сцены, появляется цитата ушедшего два года назад узбекского поэта Шамшада Абдуллаева: «Мы все знаем о будущем, потому что нас там не будет, мы ничего не знаем о прошлом, потому что мы там были».

Парадокс этой фразы и задаёт устройство полуторачасового спектакля.

Плотников сталкивает на сцене прошлое, настоящее и будущее, но делает это без привычного набора театральных аттракционов. Здесь почти нет внешних эффектов, которые должны были бы облегчить зрителю путь через сложный исторический материал. Из декораций — конечно же, песок, которым покрыт пол, и несколько прожекторов.

Задник-экран то напоминает полустёртую мозаику на стене минарета, разрушенного во время бомбардировки, то потёртый персидский ковёр. На него камеры время от времени выводят действие из одной из гримёрок театра, куда герои спектакля периодически уходят со сцены. Большая будка, похожая на телефонную, становится своеобразным коммуникатором для связи между живыми и ушедшими.

Всё сценическое пространство словно наэлектризовано, напряжение постепенно растёт. При этом слова не всегда срываются в крик, а переходят в молчание, от которого становится жутко.

Особенно жёстко действуют факты, возникающие на экране. Скупые сведения о захвате Бухары, убийствах и насилии появляются почти без комментариев. Парадокс в том, что среди источников — в значительной степени советская библиография. История, которую принято считать «написанной победителями», сама сохранила свидетельства собственного насилия. Нужно было лишь научиться их читать.

В тексте Плотникова русская речь здесь соседствует с узбекской и фарси. Грязь, ужас, убийство и смерть — с романтической, почти поэтической формой. Приём, конечно, не новый, но режиссёру, что важно, удаётся избежать его главной опасности — пафоса. Высокий стиль не отменяет ужаса происходящего и не делает его красивым.

Режиссёр помог двум другим героям найти точную интонацию, отражающую их состояние. Камила Якубова в роли прабабушки не пытается сыграть героиню как завершённый психологический портрет. Мафруза, Махшид, Махса — каждый новый вариант имени словно ещё дальше отодвигает её от той женщины, которой она когда-то была. Мы не знаем её и, вероятно, уже никогда не узнаем, но чувствуем и горечь её сломанной жизни, и боль разлуки с родиной, и страшную степень её одиночества.

В придуманных словах для красноармейского офицера Плотников уверенно расписывается в своей «антисоветчине». Борис Гафуров появляется в новой роли не благостным товарищем Суховым из легендарного «Белого солнца пустыни», а растерянным человеком с тяжёлым дыханием: он умирает от пули, которая ещё во время штурма Бухары застряла у него под сердцем. Прошлое остаётся внутри человека — даже если он ничего о нём не знает или предпочитает не знать. В какой-то момент, уже ближе к финалу спектакля, герой Гафурова вдруг предложит зрителям альтернативную версию истории со счастливым концом, но зритель вряд ли сможет в неё поверить — слишком сильно его «придавило» от увиденного и услышанного прежде.

Безусловно, новая работа Плотникова — рискованная постановка. Она не стремится понравиться, не предлагает зрителю привычного утешения и едва ли рассчитана на массовый театральный успех. Но «Ильхом» всегда оставался местом, где можно поставить вопрос, на который нет удобного ответа. И если в 51-й сезон театр входит именно с таким спектаклем, то это не столько риск, сколько напоминание о его первоначальном назначении.